читать дальшеВоспоминания - удивительная штука. Пытаешься вытянуть из памяти какой-то элемент, а он тянет за собой цепочку других - и в результате из чертогов разума выволакивается такая куча всего, что ты потом сидишь такой с лицом Тихиро, которая только что вытянула из Духа помоек гору вещей вслед за велосипедом.
В общем, захотел я найти фотографию любимой игрушки, которая была для меня в детстве другом и талисманом. Открыл гугл. Я не знал, какой фирмы была эта игрушка. Знал только то, как она выглядела,примерный год покупки и стоимость - двадцать марок. Я нашёл очень много игрушек, в некоторых даже узнал такие же, как были у меня. А той самой почему-то не было. Но я листал старые чёрно-белые фотографии из чужих фотоальбомов - и вспоминал военный городок Вернойхен на северо-восток от Берлина. Вспоминал аэродром, Дом офицеров, бронзового оленя, детский сад в трёхкомнатной квартире, походы в санчасть, продуктовый склад во дворе, две старые дикие яблони, молодую кукурузу на немецком поле, памятник Ленину, свою комнату со светлыми обоями на четвёртом этаже пятиэтажки...
Не помнил только лица и имена друзей. Может быть, потому, что военные семьи частенько перебрасывались с места на место, и я никогда не успевал достаточно привыкнуть к новым людям. Помню только Стасика, который разбил мне лицо доской-качалкой, и Богдана, про которого я сочинил дразнилку: "Богдан-барабан, на коне катался. Как увидел пулемёт - сразу... " - дальше шло неприличное слово, которое мы не произносили при взрослых. Дразнилку я сочинил не со зла, а просто потому, что имя "Богдан" само по себе казалось необычным. И произнёс её только один раз, когда мы из-за чего-то поссорились и дело дошло почти до драки. Потом богданова отца куда-то перевели и больше мы никогда не виделись.
***
В Германии было ужасно мало снега. Выпадая изредка, он таял почти сразу, уже на следующий день превращаясь в грязное месиво пополам с угольной пылью. Уголь был повсюду - его привозили на военных грузовиках и ссыпали кучами около кочегарок. Потом советские призывники в форме серо-зелёного цвета (цвет этот назывался непонятным словом "хаки"), разгребали эти кучи широкими лопатами.
Мы, дети, любили растаскивать этот уголь. В России уголь был похож на чёрные драгоценные камни - матовый снаружи , но сверкающий на сколах как зеркало. А немецкие угольные брикеты мы звали "матрёшками" - целый брикет был похож на слепую восьмёрку. "Матрёшки" попадались редко и найти такую считалось шиком но чаще они валялись в кучах разломанные на половинки. Считалось особенным шиком найти "матрёшку". Их отдавали девочкам, те их нянчили словно младенцев, брикеты легко крошились и оставляли на руках и одежде чёрную въедливую пыль.
уголь
Ленин и брезентовые рукавицы.
Ленин
олень
Я лежал на раскладушке за ширмой и скучал по России, снегу и дедушке. Дедушка часто рассказывал про войну и про немцев. Из советских фильмов про войну я знал, что немцы - это страшные бездушные существа. Правда, те немцы, которые строили высотные дома в гарнизоне, злыми не выглядели. Мы кричали им: "Эй, немцы!" А они улыбались, махали нам руками с недостроенных стен и что-то в ответ кричали на своём языке. Понять их было невозможно, но порой я удивлялся, как можно звать этих милых приветливых дядек страшным словом "немцы".
В ушах у меня шумела кровь, а я представлял себе, что это скрипит снег под ногами, когда мы с дедушкой идём из магазина. И вдруг меня ужасом пронзила мысль - а что, если дедушка умрёт раньше, чем я успею вернуться домой? От этой мысли стало так горько, что я принялся тихо плакать, вытирая слёзы одеялом. Мама успокоила меня, сказав, что дедушка, конечно же, не умрёт и дождётся меня.
Дедушка рассказывал, как воевал с немцами и был ранен.
Я был дедушкой и шёпотом рассказывал Чиче на ухо, как я воевал с немцами и был ранен. Я обнимал её и засыпал, уткнувшись носом в её тёплую синтетическую шерстку.
Однажды я разодрал Чиче бок мамиными ножницами и залез посмотреть, что у неё внутри. Внутри оказались очень занятные кусочки поролона - жёлтые и чуть синеватые, как переваренный куриный желток. Когда мама увидела выпотрошенную Чичу и разбросанный по полу поролон, она громко ругалась, а потом позвала папу. Папа, как это было принято в то время у пап, "дал мне ремня". А потом велел чинить обезьяну самостоятельно. Я собрал растерзанный поролон обратно в тельце моей подруги, мама выдала мне иголку и катушку ниток. Так Чича обзавелась почти боевым ранением и ужасным шрамом на боку, который я криво заштопал чёрными нитками.
Через три недели детсадовские воспитатели и дети стали говорить, что от меня странно пахнет. У меня постоянно текло из носа, было тяжело дышать, но я не придавал этому особенного значения, так как привык воспринимать всё, что со мной происходит, как должное. Кроме ремня, пожалуй - ремня я боялся. Мама отвела меня к врачу военного гарнизона. Врач меня осмотрел и поставил жёсткий диагноз: полипы. Необходимо удалять. Мама вспомнила, что полипы удаляли у дедушки в девятнадцатилетнем возрасте, и чуть не упала в обморок, представив, как я это выдерживать буду.
Хирург велел маме крепко держать мою голову, включил ужасно яркую лампу и направил мне в лица так, что глазам стало больно, а по щекам сами собой побежали слёзы. Взял длинные металлические щипцы, засунул мне в ноздрю, не слушая протестов. И дёрнул на себя. В носу что-то страшно хрустнуло, мне стало ужасно больно, я заорал и задрыгал ногами. Доктор с недоумением уставился на склизский дурнопахнущий комок, покрытый соплями и моей кровью.
- Это не полипы.
- А что же это такое?! - вскричала перепуганная мама.
- Знаете, по-моему, это поролон...
Моя первая книгаПервая книга, которая мне хорошо запомнилась, была прочитана самостоятельно, где-то между четырьмя и пятью годами. Читать меня бабушка научила рано, но до этого момента я читал по слогам, и книжки запоминались хаотично и обрывочно. Кроме того, перечитывая их позже, я узнавал, что содержание запоминалось довольно противоречиво. Например, я помнил, что в сказке была "коза - стеклянные глаза", а при перечитывании оказывалось, что там не коза, а козёл. Почему козёл, ведь он не рифмуется с "глазами"? Непонятно.
Так вот, это был вечер, наверное, ранний, потому что спать мы ещё не собирались, и, наверное, зимний, потому что за окном было темно. Мы с младшим братом сидели в детской, вернее, он сидел - на горшке, а я лежал на животе, окружённый ворохом тонких книжонок из серии "Мои первые книжки" - знаете, с таким радужным логотипом: семь разноцветных книжечек сложены как лепестки цветка.
Читать я в те времена не то, чтобы любил - скорее, это воспринималось как трудная и не всегда приятная задача: читал я, как уже говорил, ещё по слогам, слоги то складывались в слова, то не складывались, и тогда смысл ускользал, и приходилось перечитывать заново. Дело шло туго и отнимало много сил, в общем, читал я только по просьбе взрослых, а так в основном любил рассматривать картинки и слушать сказки на пластинках.
Но в этот вечер на меня снизошёл какой-то, обычно не свойственный мне альтруизм, и я спросил младшего братишку: "Хочешь, я тебе вслух почитаю?" Брат не ответил - он ещё не умел говорить. Но поскольку деваться ему было с горшка всё равно некуда, я раскрыл первую попавшуюся книжку - "Золотой клубочек" Яна Райниса - и начал читать ему слух стихи. По слогам.
Вскоре брат доделал свои дела, встал и ушёл - ему было не интересно меня слушать. Я обиделся, и решил, что назло буду читать сам себе. Это было новым опытом - сам для себя я ещё никогда не читал. Я продолжил читать - по-прежнему, вслух (про себя я ещё читать не умел и считал, что это более трудный, "взрослый способ"). И через некоторое время вдруг осознал, что я больше не читаю по слогам. Что буквы сложились в слова, и теперь каждое слово больше не рассыпается на фрагменты, а стало цельным образом. Невозможно описать тот восторг, который меня охватил при великом открытии: читать больше не трудно. Тяжёлая работа превратилась в чистое удовольствие.
Через неделю мама, уставшая от моего бесконечного чтения вслух, попросила читать "про себя". Я не без опасения попробовал - и обнаружил к своему удивлению, что так читать ещё легче!
Через полгода я перечитал все детские книжки, которые у нас дома имелись, и пошёл брать книги у друзей. Но это уже совершенно другая история.
та самая книжка
Стихотворение "Сёстры" я тогда запомнил наизусть, и до сих пор помню:
Что заря вечерняя,
Что заря рассветная,
Обе дочки солнышка,
Сестры неразлучные.
Сестры неразлучные,
А далеко отданы,
А далеко отданы
Молодым мужьям.
Западу вечерняя
И Востоку ранняя,
Меж дворами этими
Море да гора.
День - гора высокая,
Море - ночь глубокая.
Тянут сестры рученьки,
Да не дотянуть.