Градус публицизма в них не то что не упал, а, скорее, заметно повысился. Но проявляться публицистическое наполнение художественных текстов стало несколько иначе. Если раньше АБС интересовало развитие идей, их обсуждение, то теперь им этого было уже недостаточно. Добавилось комментированию культурно-религиозного наследия, т.е. стремление не только дискутировать и утверждать свой вариант истины, а еще и оценивать то, что существует вне даного варианта, — порой веками и тысячелетиями. Особенно ярко эта «новина» выразилась в «сорокинской части» из повести «Хромая судьба», и, более приглушенно, в «Отягощенные злом».

Что же касается диалога с читателем, то и он приобрел иные формы. Прежде всего, весьма усложнился, из него ушла прежняя легкость, ясность. АБС стали говорить с тем читателем, который в большей степени интеллектуал, нежели массовые поклонники их творчества 1960–1970-х.

В чём тут дело? То ли сам читатель изменил возраст вместе с АБС, повзрослел, постарел даже, то ли Стругацкие просто устали изощряться в форме высказывания, принимая в расчет массовую аудиторию. Написать так, чтобы твой текст понимали и принимали одновременно и высоколобые умники, и массовая аудитория, весьма сложно. Даже учитывая в принципе более высокий интеллектуализм советского любителя Ф-литературы по сравнению с сегодняшним… И вот из текстов АБС, относящихся к 1980-м годам исчезло сколько-нибудь выраженное обращение к «массам», хотя бы и массам интеллигенции. Повести того периода в художественном смысле отдрейфовали в сторону литературы основного потока и даже приобрели черты артхауса. В «Отягощенных злом» и «сорокинской части» «Хромой судьбы» видны мистические мотивы, абсолютно неприемлемые для прежних АБС, но органично вписывавшиеся в картину позднесоветского мэйнстрима, медленно, но неотвратимо шедшего к легитимизации мистического элемента.

Усложнилась композиция программных текстов, увеличилось количество «недоговоренностей для умных», повысился запрос на гуманитарную эрудированность, исходивший от АБС к читателям; ярче всего подобные метаморфозы видны по «Отягощенным злом», в первую очередь — по дневнику Митрохина.

В «техническом» смысле, прежде всего, бросается в глаза падение числа диалогов. По сравнению с повестями предыдущего периода, их стало вдвое, если не втрое меньше, условно говоря, на такое же количество страниц. И даже в относительно более «легкой», драйвовой повести «Волны гасят ветер» диалогов немного, в начале текста они вовсе отсутствуют, что производит впечатление разительной перемены, если сравнивать ее с предыдущим текстом из цикла о «мире Полдня» — «Жук в муравейнике».

Полностью исчез сухой, чуть холодноватый, «рубленый» стиль. Появилось множество причастных, деепричастных оборотов, сложноподчиненных конструкций. Весьма заметно увеличилась средняя длина предложения — по сравнению с теми же 1960-и годами.

Прежде АБС очень редко напрямую апеллировали к чувствам и психологическим состояниям персонажей. Они в принципе избегали концентрированного психологизма и старались показать внутренние состояния героев через их слова и действия. В 1980-х они стали со вкусом входить в «диалектику души», выдавая прямые описания эмоций, переживаний, психологических движений. «Сорокинская часть» состоит из этого по преимуществу — немыслимое дело для АБС 1960-х! Сюда же относятся откровения Каммерера, раздавленного проблемой люденов, которая на него свалилась столь неожиданно, а также история Агасфера Лукича из «Отягощенных злом».

Новой чертой повестей АБС стал своего рода «документализм», т.е. изложение, текущее от одного документа к другому или, во всяком случае, время от времени опирающееся на них. Это, во-первых, давало эффект «аутентичности», невероятного правдоподобия мира. Но помимо этого, еще и избавляло от необходимости многое выписывать, заполнять лакуны действия. «Документализм» лучше всего виден в повести «Волны гасят ветер», собственно, на нем построено всё действие. Но включение в художественную ткань дневников, мемуаров, иных произведений, присутствует также и в «Отягощенных злом», и в Хромой судьбе». Последняя, собственно, сделана как переплетение монологичной «сорокинской части» с главами из повести «Гадкие лебеди», приписанными Феликсу Сорокину.

Во всех трех повестях ослаблена сюжетная составляющая. Прежний драйв, столь характерный, например, для «Трудно быть богом» или, скажем, «Пикника на обочине», «Парня из преисподней», перестал быть важным для АБС. Кроме того, детективные и приключенческие акценты, обычные для текстов АБС всего предыдущего периода, вплоть до ранней романтики, сменились акцентами интеллектуального расследования, иначе говоря, решения головоломки или ряда головоломок. С этим в значительной степени связан и тот же самый «документализм» — он позволял не отвлекаться на то, что не является частью расследования и не входит в багаж идей, который АБС хотят передать читателю.

Новый творческий стиль АБС получил концентрированное выражение в «сорокинской части» «Хромой судьбы».

«Сорокинская часть» — одновременно и не литература идей, какой были тексты Стругацких в два предыдущих десятилетия, и, подавно, не литература «благородных приключений» («Страна багровых туч», «Стажеры», «Путь на Амальтею». «Сорокинская часть», во-первых, в наибольшей степени близка к мэйнстриму. Во-вторых, в наименьшей мере приспособлена к нуждам массового читателя — почти лишена диалогов, монологична, изобилует описаниями, тянется в нарочито замедленном темпе. В-третьих, она фактически антисюжетна, т.е. сюжет там едва движется, играя глубоко второстепенную роль; старый писатель бродит от одного тяжелого искушения к другому будто слепец на минном поле, но счастливо избегает «подрыва» на каком-либо из них… нечто происходит… неспешно… очень неспешно… событийный ряд вообще оказывается на втором плане. Сделан текст весьма странно: в фокусе читательского внимания удерживается идея творческого долга писателя и его внутреннее состояние со всеми хворями и неоднозначными взаимоотношениями со спиртным, в то время как сюжет служит хлипкой подпоркой для первого и второго. В наибольшей степени «сорокинская часть» похожа на тематическую подборку черно-белых фотографий литературной жизни позднего СССР.

Невольно задаешься вопросом: какую задачу решали АБС, избирая столь необычный для них стиль?

Можно перечислить самые банальные объяснения и остановить выбор на одном из них, но это будет бесполезным повтором давно пройденных уроков. Все они, мягко говоря, не дают полноты ответа: «признание в старости» (сказано БНС, и можно теперь на это только ссылаться, а развивать тут нечего), «исповедальная проза», «биографизм АНС» (уже сто раз сказано другими людьми, также не имеет смысла развивать). В сущности, всё это лишь видимость объяснений. БНС также пишет, что это была в значительной степени «вещь для себя», что писалась она фактически в стол и т.п. Но все-таки писалась и все-таки вышла. И, надо полагать, неспроста в качестве материала для «синей папки» Сорокина избраны были именно «Гадкие лебеди». Относительно предпочтения «Гадких лебедей» «Граду обреченному», изначально планировавшемуся на роль «наполнителя» той самой «синей папки», и говорить нечего — действительно, была бы страшная диспропорция, выйди в «синей папке» первая часть «Града».

Думается, АБС сознательно подбирали особый стиль для «Хромой судьбы». Он создавал хорошо рассчитанный эффект, о котором стоит поговорить подробнее.

Если «Обитаемый остров», «Далекая радуга», «Трудно быть богом», «Гадкие лебеди», и, тем более, «Полдень: 22-й век», «Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер» — вещи, в которых неказистое настоящее смотрится в зеркало идеального будущего, иначе говоря, повествование о том, чему не надо существовать сейчас/завтра и каким должен быть идеал интеллигенции, думающей о будущем, то «сорокинская часть» «Хромой судьбы» — единственное произведение в творчестве АБС, где проводится линия, прямо связывающая настоящее и будущее. Сорокин пишет «Гадких лебедей». Сорокин, так или иначе, хотя бы вполсилы, придавленный окружающей реальностью и неюным возрастом, все же влияет своим текстом на настоящее, сея в нем ростки будущего. Эти ростки ясно видны в «Гадких лебедях», особенно на последних страницах. Но помимо будущего видно и самое настоящее настоящее. Оно серьезно, основательно, на значительном пространстве художественного текста, представлено только в «сорокинской части» «Хромой судьбы» — изо всех текстов АБС! Оно отвратительно, хотя ближайшее прошлое, в трактовке АБС, выглядело намного хуже. И вот поэтому, вероятно, создана стилистическая пропасть между суховатым, стремительным, наполненным интеллектуальными играми повествованием о грядущем и тягучим болотом настоящего. Иначе говоря, сознательно смонтирован стилистический контраст, помогающий понять контраст смысловой. Будущее, каким его видели АБС, — абсолютно чужое для настоящего, каким его видели АБС. Соединение двух несоединимых стилей в рамках одного произведения позволяет осознать, сколь велика разница, сколь сильна чуждость двух времён друг другу. А значит, будущее не утвердится, если ему не удастся разнести советскую реальность в щепы.

Отказ от диалога с массовой аудиторией и апелляция к более узкому кругу читателей, состоящему преимущественно из интеллектуалов, произвела в творческом методе братьев Стругацких настоящую революцию. Притом революцию не менее значительную, чем та, что совершилась на два десятилетия раньше — в повести «Попытка к бегству». Тогда АБС отрешились от советского романтизма, теперь — от представления о том, что писатель обязан делать свои тексты «удобными» для читателя.