2009-06-13 13:44:00 http://kaitana.livejournal.com/280107.html

Ей нравится прыгать с разбега в холодный северный водоём.
Ей нравятся те, у кого тяжела рука.
Она не боится боли;
её болевой приём
бодрит, как глоток воды из чистого родника.

Где сыщешь того, кто хотел бы остаться с ней?
Спроси, что ей нравится, – будешь и сам не рад.
Она не боится ни крыс, ни пиявок, ни пауков, ни змей,
ни стаи голодных собак посреди двора.

Она не боится быть замужем за никем:
ей нравятся перемены, и ветер, и дрожь огней.
Её одиночество бродит на поводке
из дома в дом, прирученное, за ней.

Она не боится силы, а силе метит в ученики;
не боится, что небо однажды разверзнется над головой.

А только того, что он просто придёт, и коснётся её руки,
и скажет:
«Ну ладно, хватит.
Пойдём домой».

Корабли
_{Просто чтобы не забывали почерк.}

Не от лёгкой руки, не от широкого там затылка,
не с недостатком секса и не с избытком сил.
Стихи рождются так же, как корабли в бутылках:
возьми мусор, добавь клея и потряси.

Из пластиковых пакетов, бычков и сырой земли
получаются разные странные штуки.
Иногда - корабли.

Пенелопа
_{С любимыми не расставайтесь ©}

Боги знают, в каких морях, у каких штурвалов он стоял, пока ты распускала, ткала, вышивала; получала весть – и немедленно оживала, вспоминала, как смеются и говорят. А потом - соблюдала снова манеры, меру, в общем, всё как и полагается, по Гомеру; было плохо со связью, значительно лучше – с верой, что, по правде, не разделяют людей моря.

Долетали слухи о сциллах, огромных скалах, о суровых богах, о том, как руно искал он; ты ткала и пряла, ты шила и распускала, на людей привыкала не поднимать ресниц. И узор становился сложнее и прихотливей – из-под пальцев рождался то зимний сад, то весенний ливень; зажимала нити в ладонях своих пытливых – и они становились цветами, чертами знакомых лиц.

...Сколько раз жёлтый диск в воду синюю окунулся, сколько раз горизонт зашипел, задыбился и всколыхнулся; в это трудно поверить, но он наконец вернулся, – он ступил на берег, и берег его признал. Он – не он, в седине и шрамах, рубцах, морщинах, он – с глазами, полными тьмы из морской пучины, – он спросил у людей: приходили ли к ней мужчины, он спросил у людей: принимала ли их – она?

И в глазах людских он увидел – страх, и печаль, и жалость; «Вышла замуж? Позорила имя моё? Сбежала?» - «Нет, живёт где жила, чужих детей не рожала; нет, не принимала, все годы была верна. Прежде, правду сказать, женихи к ней ходили стаей, - но уж десять лет, как навещать её люди добрые перестали: не ходить бы и Вам, – она вряд ли кого узнает, кроме ткацких станков да, быть может, веретена».

«Что вы мелете? Я иду к ней, и не держите». – «Там, где жили вы – не осталось в округе жителей; Вы и сами, правитель, увидите и сбежите – что ж, идите, так и случится наверняка. Двадцать лет вас жена любимая ожидала, всё ткала и пряла, и шила, и вышивала, – и за долгие годы негаданно и нежданно превратилась в огромного паука».

«Да, теперь она – о восьми ногах, – в ритуальном танце этих ловких ножек храбрец не один скрывался; уж она своё дело знает, не сомневайся… впрочем, к ней-то – кому бы, как ни тебе, сходить? Та, кого называют Арахной – и мы, и боги, – слишком многих встречала в сетях своих – слишком многих. Только ты, Одиссей, герой, только ты и мог бы этот остров от мерзкой твари освободить».
2008-11-17 19:49:00 http://kaitana.livejournal.com/241373.html#cutid1

Неинтересно
Стало пластмассовым небо над головой,
стала волшебная палочка – вдруг – железкой.
Вы извините, но я ухожу домой.
Нет, не обидел. Мне просто неинтересно.

Просто теперь я не знаю, зачем я здесь,
в этом дурацком платье, в косынке детской.
Как умудрились вообще мы сюда залезть?!
Не понимаю. Мне больше неинтересно.

Всем хорошо, вон, смотри, отовсюду – смех;
мне не смешно и не весело, хоть ты тресни.
Мальчик мой, нет, ты по-прежнему лучше всех, –
я виновата. Мне больше неинтересно.

Мне говорят – дура! дура! смотри: сдалась!
Мне говорят – мы так славно играли вместе.
Мне говорят – вы команда, куда без вас?
Мне очень стыдно. Мне больше неинтересно.

Много других детей у нас во дворе,
много песочниц, качелей, высоких лестниц.

Просто есть правило в каждой моей игре –
встать и уйти,
если больше неинтересно.

Чужой человек
и, когда последние камни осыплются вниз, шурша,
с развалин старого храма, стихнет гул, рассеется дым,
и останется только смотреть, как по небу катится огненный шар, –
чужой человек из-за холма вдруг тебе принесёт воды

когда однажды тебя начнёт сторониться последний друг,
любовь твоя сделает вид – ничего не помнит, не знает и ни при чём,
ты будешь лежать, один на земле, на осеннем сыром ветру,
а чужой человек из-за холма укроет тебя плащом

когда ты вернёшься домой – другим, каким быть хотел всегда, –
когда на тебя начнёт коситься странно родная мать,
отец перекрестится и вполголоса скажет: «пришла беда»,
чужой человек – достанет флейту и станет тебе играть

ты не прощаясь покинешь дом и наскоро свяжешь плот, –
он помчит тебя дальше и дальше, порогами горных рек,
к воротам холодного ноября, где станет тебе тепло;
ведь на плоту вас будет двое –
ты и твой человек.

Две женщины
И, когда он вконец уставал от чужих тревог,
от бесцветных слов и бессмысленных обязательств –
он скидывал мир, как плащ, и входил в уютный простой мирок,
распахнув окно, где дрожали звёзды в небесной смальте.

Когда он вконец уставал от мирской возни –
он запирал свою дверь, открывал сервант, где стояли вина,
и вспоминал двух женщин, которые были с ним,
двух женщин,
каждая из которых была его половиной.

***

У одной были тёплые руки и преданные глаза,
у той, что вечно случались рядом,
если от беды он на волосок.
А другая – стройная как лоза и гибкая как гюрза –
ускользала меж пальцев, как тонкий морской песок.

С первой – целую ночь пил чай, говорил взапой,
не касаясь, - люди чем-то же отличаются от зверей.
А другую сразу кидал на лопатки и накрывал собой,
чтобы хоть на час, не навек, - но сделать её своей.

Одна была вся – его боль, его детский страх,
он бы мог убить её, если бы был смелей;
но являлась другая - верная, любящая сестра, –
и он снова дышал, и они подолгу бродили навеселе.

На одну тратил жизнь и кровь, и столько душевных сил -
только другая и знала, как он после бывает слаб.
Ни одну, ни вторую он ни о чём не просил, -
но одна его погубила, а другая его спасла.

***

Где-то там, вдали от чужих людей, на краю весны,
перед часом Быка, под сверкающей ранней луной,
он вспоминал двух женщин, которые были с ним, -
двух женщин,
которые на самом деле были одной.

Колесо
Верхние ноты тимьяна, табачный дым,
музыка, музыка, звонкие голоса…
Крутятся гайки и вкручиваются винты.
С каждым витком,
с каждом новым «опять-не-ты» -
легче, быстрее вращение колеса.

Просто танцуй на оси, -
колесо верти;
крепче держись, хоть телега и не нова...
Где-то, - нам сказано, - сходятся все пути;
значит, никто изначально не победил,
значит, никто изначально не виноват.

Легче бери, -
это просто рассветный сон;
сни его смело, ещё не пора вставать!
Петь ли, смеяться ли, сыпать на раны соль, -
так же беспечно вращается колесо;
нечего помнить – и нечего забывать.

Не Жанна д'Арк
Все, кто любит меня, - за мной! ©

А придёт весна – будет радостно-звонко падать с небес вода,
и ворвётся горячих бликов коварная солнечная орда, -
и начнут сновать по бессовестно нежной коже туда-сюда,
рассыпаться по волосам.
Станем снова с кем-то плести венки и прятать лицо в листве,
станем снова с кем-то мотать круги и путать неверный след;
а куда укрыться, когда теплом заливает весь белый свет,
а на сердце – базар-вокзал?

А придёт весна – я куплю себе новых платьев и разных бус,
всё забуду враз, вспомнив тёмного пива холодный вкус;
поменяю мировоззрение, перекрашусь и постригусь,
песни выучу наконец...
А растает снег – и случится со мной половодье и беспредел;
я сойду с орбит, я сойду с обид, я найду себе двести дел –
и забуду тех, кто отдал меня, променял меня, проглядел,
и заеду в двенадцать мест.

Мне – глядеть в трубу, и, кусая губу, ночами читать Саган,
чьё-то имя пробовать, примерять, проговаривать по слогам.
А придёт пора – мы тогда и сами растопим кругом снега,
расплескаем медовый зной.
Я не Жанна д’Арк – хоть упряма порой, и зла, и в руке копьё, -
над моим врагом никогда не кружило голодное вороньё;
не из тех, кто сразу, придя-увидев, сомнёт – и берёт своё…

Но один из этих –
уйдёт за мной.

Чайная церемония
Я хочу говорить с тобой не словами –
переворачивать чашки с маленькими драконами,
чтобы пальцы знаки в воздухе рисовали
и свечи горели, жестам моим покорны.

Чтобы с петель легко тишину сорвали
тамтам и флейта, бубен и диджериду;
я хочу говорить с тобой не словами –
чтобы ты замер, не выпуская меня из виду.

Я хочу танцевать для тебя в золотистом свете,
становясь то ветром, то снегом, то птицей,
чтобы ты забывал обо всём на свете.
Я хочу с тихим плеском в чашку к тебе струиться,

чтобы ты вдыхал меня осторожно,
чтобы пил меня – не торопясь и не проливая;
чтобы ты понял –
насколько это возможно, –
всё, что так и не объяснила тебе
словами.

Импульс к убийству
Улыбаемся,
не cчитаем ни дней, ни секунд,
снимся ночами,
лечим друг другу нервы...
– Кто кого оставит распластанным на снегу,
кто кого из нас – первым?

Бежим в точку сборки, откладывая дела,
в полутьму ныряем –
и тени скользят по лицам;
два щенка в картонной коробке, ослепшие от тепла.

Кто из нас станет убийцей?

Кто из нас разорит гнездо, разведёт мосты?
Кто из нас первый начнёт
бои без правил?
Кто выстроит стену молчания?
Я – или ты?
Кто из нас Каин, кто – Авель?

…Город тих и светел от зимнего серебра, -
он не тот, каким мы его оставляли вечером.
Рано.
Ещё так рано.
Ещё не пора.
Держи меня за руку.
Крепче.

Ангел-хранитель
Он ни с кем, ни за что, ни разу не вёл торги, –
Он был ангел.
Он был хранитель.
Он был – другим.
Не случалось ни до, ни после таких встречать;
Как никто, он умел говорить –
и умел молчать.

Он читал по глазам –
и нежность, и страх, и ложь,
От моих изысканий его не бросало в дрожь, –
Он был ангел,
но он ценил разбитной азарт;
Осуждал? –
разве только за вежливость,
пыль в глаза.

Как бы ни был несдержан, невыдержан и раним, -
Он был ангел.
Он был хранитель.
И он – хранил.
Даже после смертельной обиды он ждал звонка –
«У тебя всё в порядке?
Тогда меня нет.
Пока».

Он стоял где-то слева.
Везде – и теперь, и впредь.
Он был ангел.
Он – был,
И глупо о нём жалеть;
Ведь другие таких не видели – днём с огнём…
И не надо бы всуе, –
но я говорю
о нём.

2006-05-12 16:02:00 http://kaitana.livejournal.com/113707.html

Ревнуй
Ревнуй меня к фонарному столбу –
Высокому, красивому, прямому;
Он томными ночами через тьму
Мне часто освещает путь до дома.

Ревнуй меня к родителям моим,
Друзьям, коллегам, шефу и собаке;
Я сяду, поправляя кринолин,
И буду ждать – когда дойдёт до драки.

Ревнуй меня, ругай меня, вини!
И я тогда смогу, вздыхая нежно,
Гордиться: «Мой любимый так ревнив –
Ещё чуть-чуть, и он меня зарежет!»

2005-12-04 21:12:00 http://kaitana.livejournal.com/75005.html


***
опьянённая сном, замерла на пороге рассвета, –
терпким, вяжущим ядом мне осень вливается в вену;
я проснулась не той, кем была этим приторным летом,
все надежды свои я сегодня отдам за бесценок.

время тихо уносит обрывки недавних событий –
уплывают они по теченью, сгорая в закатах,
и осколки сознания в сети из ливневых нитей
попадают, как бабочки, – намертво и безвозвратно.

в гулком небе звучит позабытая, старая песня;
мне в глаза не гляди – истлевает опавшей листвою
всё, что было во мне до того, как сентябрь-кудесник
обманул, отравил меня ветра холодным настоем.

перезревшие капли дождя разбиваются оземь, -
я иду по дороге, не видя людей и не слыша…
нет меня – есть одна,
повсеместная,
вечная
осень;
прикоснувшись ко мне,
ты легко в этом сам убедишься.
2005-09-01 17:37:00 http://kaitana.livejournal.com/57029.html#cutid1