Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Я балбес. Я сижу за компом, пью шадди кофе, и решаю, что завтра в школе будет сомнительной симпатичности предмет мебели... Отдаваться тебе, расставаться... Когда сносит сразу в двух личностей - это страшно...
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Только три этих вечных выхода - сдохнуть или жить в пустоте, Или просто считать, что нынче ты в отпуске, в отпуске... (с)
А если серьезно - замечательно было, просто необыкновенно здорово. Я не шучу даже. Просто я на самом деле устала. Но все было просто замечательно... Няшки очаровательны. Упыри проклятые, да...)) И песни под гитару.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Рассеянно хожу по дому, собираю вещи, которые нужно взять с собой к Андреасу (и большей частью - Андреасу)). Ой, куда-то меня не туда, куда-то совсем не туда сносит. Расческа? Мм-да, моей голове уже мало что поможет, ну да ладно... Если я буду вести себя неадекватно - не удивляйтесь. Я просто схожу с ума. Давно пора.
Из мыслей по поводу: "Отвратительно прямые волосы..." "Нет, это не траур, это я всегда так хожу"
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Я пока жив. Я даже все вроде успел. И - у меня три четверки по географии! Я обожаю Александра Ильича *.* Квест - дожить до вторника. Или хотя бы не сорваться на людей. Пока вроде нормально, за исключением того, что шатает.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Дни летят безумной сутолокой, а ночи, напротив, тянутся долго. Тянутся и лишают сна. Потому что по ночам, в отличие от дней, есть еще крохотное время – подумать. А думать нельзя. Мысли нынче – яд. И надежда – яд, и страх – яд. Остается только делать то, что должно. И ничего не ждать.
Только пальцы всегда мерзнут. Только дыхание срывается с губ облачком пара, даже в самой натопленной комнате. Только сердце остывает, потому что остыли все страсти, а вслед за ними – кровь. Остывает сердце. И болит. Не бывает у живых холодных сердец. (с)
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Эпиграф 1. Где твое небо, Мастер? Где твоя душа? Из осколков новую сказку уже создать нельзя... (с) Лора Московская
Эпиграф 2, ощущенческий. Эномбрэдасоберано! (с)
Гюнц нерешительно остановился перед дверью, коснулся ручки. Шершавая... Сглотнул. Толкнуть дверь было удушающе тяжело. Гюнц не понимал - зачем он здесь? Что он может сделать здесь? Он еще мальчишка. Ему еще шестнадцать. Сейчас это чувствовалось особенно остро. Они не виделись три года. Теперь Гюнц студент, отличник, гордость родителей... По-прежнему - маленбкий мальчик. Тяжело вздохнув, Гюнц толкнул дверь. Та с противным скрипом отворилась. Ну почему он?! В комнате было затхло, темно и сыро. Мебель... это не мебель, это призрак мебели. Гюнц невесело усмехнулся. Обшарпанный стул и койка. На койке... Гюнц снова сглотнул. Это подобие человека. Это плохая карикатура на человека. Тонкая, худая спина. Тонкая, белая кожа, отчетливо видные синие вены. Неровно стриженные волосы. Тело прикрыто холщовой рубахой и брюками. То есть, не прикрыто, а одето, конечно... Горло сжало, в глазах защипало. - У... учитель? Три года назад. Три гребаных года, что с вами стало, учитель?.. Не отзывается. Мелькает жуткая мысль - а жив? Он тут несколько дней, не есть, пьет мало... Снова сглотнув, Гюнц подошел к учителю... бывшему учителю. Разум отказывался верить, что _это_ было его учителем. Дышит. Неровно, хрипло и часто. - Учитель! - голос срывается. Не реагирует. Руки вспотели пока Гюнц переворачивал учителя. Невидящие, блеклые глаза, круги под глазами. Гюнц лихорадочно вспоминал, что говорила ему квартирная хозяйка. Война сжевала многих. Раскрошила душу Фридриха Вальдберга, школьного учителя математики, - забрала его дом, жену, детей... Вальдберг. Спокойные, синие глаза, уверенные, аккуратные движения. Короткие волосы, накрахмаленный воротничок рубашки. Размеренные слова. Гюнц вернулся из воспоминаний в затхлую комнату, глянул перед собой - и вдруг захлестнуло волной такой черной жалости, что стало тяжело дышать. Вальдбер преподавал ему математику. Предмет Гюнц в общем-то не любил, но не восхищаться синеглазым преподавателем не мог. А теперь... теперь... Гюнц еще раз вгляделся во впалое, исхудавшее лицо бывшего учителя. Вальдберг был гениальным математиком и замечательным учителем... Гюнц решительно тряхнул головой, и выдохнул, горячечно-звонко: - Оставьте мертвых Господу, учитель. Вы - живы!
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Дышим глубже, леди. Спокойно, я держу. Я держу, леди, слышишь? Оставь, все равно - дыши глубже, все будет. Ты хочешь? Дыши глубже. Нет, не надо плакать. Ничего на этом свете не стоит твоих слез, слышишь? Не потому что ты та или иная, а потому что это твои слезы. Я держу. Я доведу, я удержу. Не плачь - я всесилен. Люди всесильны, если они об этом забыли - это их проблемы. Молчи, леди, дыши глубже. Боль в сердце, красные глаза, боль во взгляде - это все лечится, я знаю, меня лечили. Дыши глубже, главное - дыши глубже. Остальное, остальные - не важно. Дыши глубже, леди. Успокойся. Я держу.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Я обожаю эту очаровательную сволочь! Сидит, изображает творческую личность с тонкой душевной организацией, и глубокомысленно так вопрошает: "Слушай, а я успею дописать "Ненависть" до двадцать девятого?.."
А если кратко по поводу дня - мозг вскипел после русского. Я ненавижу восемнадцатый век >.< Дик, ехидно: Никто не умеет ненавидеть так, как...) Свалюсь. Скоро уже. Вот до вторника доживу, а там... =/ А сегодня мне еще нужно написать обещанное, и пообщать Солета...