Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
У меня отвары все, и чаи кипяченые, Да таблетка "стрепсилса". Что сказать? ...А мама замечает, что у меня шея черная, И не замечает, как покраснели глаза.
Не слышит тонких всхлипов моих вполголоса, И плеч трясущихся не ощущает, Выходит около двадцати из автобуса, В полной уверенности, что про меня все знает.
Такой всеведущий, хрупкий, стареющий Боженька, Такой кареглазый, с морщинками возле губ. Я больше не спрашиваю Бога, за что это, Ведь боги никогда своих не сдают.
И я глотаю чай, заедаю "стрепсилсом", И усмехаюсь компьютеру по ночам. ...А мама замечает фразу "ну кто б повесил-то", И не замечает царапины на плечах.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Тебе нельзя плакать, дурочка, у тебя горло больное, расцарапанное. Знаешь, как болит после слез расцарапанное горло? Тебе нельзя плакать, нельзя вдыхать воздух прерывисто - он царапает что-то внутри, слишком резко, а у тебя горло больное. И улечься в сторону трупиком тебе тоже нельзя - знаешь, если ты не будешь двигаться, твое тело остынет, замерзнет, съежится, ты простудишься еще больше, а у тебя и сейчас болит горло.
Тебе нужно вылакать кружку чая, зажать что-нибудь в кулаке, и выползти на улицу, в больницу, чтобы не огорчать маму. Ей тоже, знаешь ли, плохо. Она ждет, когда ты заберешь этот результат анализа. Так что иди, запахнись в куртку покрепче, глотни чая, и иди. С двух до пяти, обязательно.
А плакать - не надо, дурочка. Горло разболится сильнее.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Перед воротами очередь хуже рыночной, Тесно и потно, дети, пропойцы, бабищи. Это понятно - на стороне изнаночной нет уже смысла выглядеть подобающе. Топчутся - словно утром в метро на Бутово, словно в Новосибирске в момент затмения. десять веков до закрытья - а им как будто бы десять минут осталось, а то и менее.
Тошно и душно. Скоро там будет кровь или обмороки. Мария отходит в сторону, где посвободней, где веришь, что Райский сад. к хрупкой высокой девочке с тонким профилем, с косами цвета сажи и крыльев ворона и с серебряными нитками в волосах.
Смотрят оттуда на всё это злое варево И им просто приходится разговаривать.
Ты откуда? Я - из большого города, Я оттуда, где небо не помнит синего, Добраться до дома - разве что на троллейбусе. Ты будешь смеяться - родители шибко гордые, Имечко - Пенелопа, а мне - носи его Ладно, хорошо, что еще не Лесбией. А ты откуда? Я тоже, знаешь, из города, Мои родители были - напротив - лодыри. когда окликают - я не беру и в голову. Как Мюллер в Германии, Смит на задворках Лондона.
Но как бы то ни было - я сюда не хотела, вот если бы он не ушел тогда в злую небыль. Вот если бы мне хоть слово о нем, хоть тело. ..молчат и смотрят каждая в своё небо.
А мой я даже знаю, куда ушел. И мне бы - хоть знать, что там ему хорошо.
А в очереди предлагают кроссовки дешево И сувениры в виде ключей на пояс. ...Ты знаешь, как это бывает - вот так всё ждешь его, А после не замечаешь, что едет поезд. И ищешь силы в себе - потому что где ж еще, И давишь тревогу в объятиях серых пепельниц. ... или тебе говорят: "Ты держись". Ты держишься За поручень, за нож, за катетер капельниц.
А я была - и внешне так даже чистенько, Ходила на работу бугристой улочкой, В метро по вечерам набивалась плотненько. А муж мой сошел с ума и в конце бесчисленно Вырезывал колыбельки, игрушки, дудочки, Он, знаешь, был высококлассным плотником.
Да что я тебе говорю - ты уже ученая. Пенелопа гладит теплые кудри черные.
Говорит - послушай, но если бы что-то страшное, То как-нибудь ты узнала бы - кто-то выдал бы А значит, что есть надежда - минус на минус. - Мне снилось, что Иосиф ножом окрашенным На сердце моём его имя навечно выдолбил. - И мне, ты знаешь, тоже такое снилось.
Их накрывает тень от сухой оливы. Толпа грохочет, как камни в момент прилива.
Он мне говорил - ну, что со мной может статься-то, По морю хожу на цыпочках - аки посуху, В огне не горю, не знаю ни слёз, ни горя. Цитировал что-то из Цицерона с Тацитом, Помахивал дорожным истертым посохом. - Я знаю, Мария. Мой тоже ходил по морю
Мой тоже побеждал, говорил, подшучивал, Родился в рубашке - шелковой, тонкой, вышитой, И всё - убеждал - всегда по его веленью. А если не по его - то тогда по щучьему, Забрался на самый верх - ну куда уж выше-то, Не видел, что стою уже на коленях.
И вот еще - утешали меня порою, Что имя его гремит, словно звон набатный. Подсунули куклу, глянцевого героя Как Малышу - игрушечную собаку.
- Я знаю, знаю. Я слышала в шуме уличном, Что он, мол, бог - и, значит, на небе прямо. как будто не догадаюсь, как будто дурочка, как будто бы у богов не бывает мамы.
- Он всё говорил, что пути его бесконечны. - Конечно.
И гогот толпы - как будто в ушах отвертками, Как будто камнем в вымученный висок. Пенелопа нелепо курит подряд четвертую. В босоножки Марии забился теплый песок. Ну, что там? Доругались ли, доскандалили? А было похоже - снег заметал в сандалии, Волхвы бубнили в ритм нечетким систолам, какой-то зверь в колено дышал опасливо, И он был с ней неразрывно, больно, неистово, О Боже мой, как она тогда была счастлива.
- Да, что мы всё о них... Кстати, как спасаешься, Когда за окном такое, что не вдыхается, Сквозь рваный снег гриппозный фонарь мигает, Когда устало, слепо по дому шаришься И сердце - даже не бьется, а трепыхается? - А я вяжу. И знаешь ли, помогает.
Вяжешь - неважен цвет, наплевать на стиль, А потом нужно обязательно распустить.
И сразу веришь - он есть. Пусть он там, далекий, но Ест мягкое, пьет сладкое, курит легкие, И страх отступает и в муках тревоги корчатся. Но точно знаешь - когда-нибудь шерсть закончится.
Наверно просто быть кошкой, старушкой, дочерью Кем-нибудь таким беззаботным, маленьким.
- Эй, девушки, заходите. Тут ваша очередь! вы кажется, занимали тут.
Он смотрит на сутулую стать Мариину, на Пенелопин выученный апломб. И думает - слышишь, кто-нибудь, забери меня, Я буду сыном, бояться собак и пломб. Я буду мужем - намечтанным, наобещанным Я буду отцом - надежней стен городских. Вот только бы каждый раз когда вижу женщину - Не видеть в ее глазах неземной тоски
И стоит ли копошиться - когда в них канешь, как Будто сердце падает из груди,
Как будто вместо сердца теперь дыра. И он открывает дверь в их неброский рай
Где их паршивцы сидят на прибрежных камушках и никуда не думают уходить. (с)
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Жутко болит горло. Хочется забиться в уголок, желательно под теплую одеялу, и тихонько скулить (аыыыгрх, аыыыгрх!.. - вот примерно так), и, может быть, пить горячие отвары, чаи и всяческое молоко с медом.
А вот хрен мне. Мне еще результат анализа из поликлиники забирать.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Ты хотел меня бросить, мон ами? Я знаю, хотел, не отнекивайся, я все вижу, читаю по глазам, проклятый колдун, да? Что ж. Я не буду тебя держать, гнаться за тобой и униженно целовать твои колени, прося вернуться. Мальчик мой, зачем такие жертвы! Зачем такая боль, такая фальшь, мы оба не стоим такого гениального театрализованного представления, ведь правда? Не стоит бить посуду, крошить стекло в пальцах. Стекло - это вульгарно, мой дорогой, я всегда больше любил хрусталь. И да, именно поэтому я звал твои запястья хрустальными - очень тонкая работа, хотел бы я видеть того мастера, что их сотворил... Но я отвлекся. Так вот, мой мальчик. Я уйду. Сам уйду, не дожидаясь твоего решения - я ведь и так его знаю, проклятый колдун, да-да. Только я ведь не обещал тебе, мон ами, уходить в одиночку. Я заберу с собой твою душу, твое хрупкое, маленькое сердце, все твои мысли и чувства, ты останешься живой красивой куклой из горного хрусталя, и жить ты будешь только памятью обо мне. И еще одно запомни. Проклятых колдунов не стоит даже пытаться обмануть.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Белая Гвардия, "Комната"
Я в этой комнате жила, Садилась в кресло и смотрела На острый краешек стола, Где лампа рыжая горела. Я приходила и лгала, И пела, и вязала свитер. И где ж я столько слов брала, Таких ненужных и избитых?
Казался лишним каждый звук, Несвоевременным дыханье, Началом всех земных разлук Казалось каждое свиданье. Под потолком качался шар, Уже почти не пахла елка, Дуэт расстроенных гитар Молчал в углу за книжной полкой.
И все не так, и все не то: То он чужой, то я чужая. Снимаю с вешалки пальто. До остановки провожает. Он жив, и я едва жива. Стихи зачеркнуты в тетради. А в это кресло кто-то сядет И будет говорить слова.
Сначала разобьется шар, Потом порвется старый свитер. И мы, друг другом позабыты, Уйдем по грифам двух гитар.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Что мы имеем? Ничего, все имеет нас.
Взятый из гребаной больницы анализ. Два прекрасных сущеста, которые общали неадекватную меня полдня, за что им огромное спасибо. Две недолеченные ноги, боль на которых миигрирует - подворачивала я одну, а болит так другая, та, которую я натирала. Полная феерия в голове. А все мы помним, что заменяет слово "феерия". Хорошо хоть, Дик пока ушел.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Прикрывая глаза. Воспоминания.
Определенно, есть что-то в том, чтобы гладить его плечи и спину через плед - или как там называется эта тряпочка? Леопардовый. Это надо было додуматься - купить леопардовый плед... И знать, что под пледом он в одних джинсах (стащить с него к черту эти джинсы, закрывать такие ноги - кощунство и преступление против человечества вообще и меня лично). Чувствовать, как он вздрагивает под моими пальцами, как утыкается лицом в мой живот, слышать его тихие стоны. Звать его, шептать одними губами его имя. Зарываться пальцами в волосы... Тщщеррт...
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Ноги болят. Знаете, обнаруживать, что носок присох к пятке из-за крови - это... забавно. А надо идти в больницу. Потому что "надо, Федя, надо". Потому что ему тоже бывает плохо, и ты не имеешь права висеть на нем мертвым грузам. Так что вставай и расправляй крылья, если идти не можешь. Нет крыльев? Найди. Ты ведь умеешь. Так что дочитываем избранное, одеваемся и уходим.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Инструкция по пользованию лисом. читать дальше1. Возьмите лиса. 2. Внимательно посмотрите в его честные глаза. 3. Положите лиса обратно: все равно из вашей затеи ничего не выйдет...
1. Самое главное: лиса нельзя заманить, выловить, приручить или завести. Пытаться завести лиса не рекомендуется особенно. Если лис заведется, то приобретет огромную скорость на старте, и только вы его и видели.
2. Обнаружить лиса можно в норе. Только это называется не «обнаружить», а обНОРУшить. ОбНОРУшенный лис выглядит сконфуженно и впоследствии будет прятаться тщательнее. В глубине души любой лис уверен, что обНОРУшенный лис – уже шапка. При обНОРУшивании нору рушить не рекомендуется – лиса может завалить, и он будет материться и тем самым мешать спасательным мероприятиям.
3. Живет лис сам по себе. По себе он живет, а по другим лис тоскует и страдает.
4. Живет лис везде. Лис мог бы жить даже на дереве, но деревья были против, и лисам запретили жить на деревьях. Теперь лисы живут под деревьями, и деревья все равно против, но поделать ничего не могут.
5. Лис животное не злопамятное.
6. Лис - моногамное животное. Он умеет играть одну гамму. Но зато – хроматическую. Его знания и умения в других областях – тоже хромают.
7. Все знают, что лис любит выпить. К сожалению, его часто можно увидеть трезвым, что повергает натураЛИСтов и обществоведов в сомнения относительно аутентичности зверя.
8. Выпас лиса осуществляется в ночное время. Наиболее предпочитаемый способ – самовыпас на воле и без намордника. Выгул лиса проводится по кабакам и клубам. По магазинам он выгуливается самопроизвольно и с непредсказуемыми последствиями.
9. Лис может тявкать, авкать, гавкать и рявкать (и хмыкать))). Все упомянутые звуки различаются по громкости и активно интонируются.
10. Наиболее всего лис предпочитает общество лиса. Однако во избежание обНОРУшивания лисы маскируются и принимают вид окружающего ландшафта.
11. Лис любит музыку. Он ее слушает. Громко. Это не находит понимания соседей.
12. Лис любит картофель и пиццу. Платонически и безответно. Питается лис здоровой пищей в нездоровых количествах.
13. Лису нельзя намылить голову. Лиса нельзя распушить. И мыть лиса тоже нельзя. Помытый и распушенный лис обижается, а также теряет вид, шерсть и ориентацию в пространстве. Дезориентированный лис в обиженном состоянии начинает контролировать свою злость и причиняет намывателям столько бед, сколько сможет.
14. Уход за этим животным крайне сложен. Чем быстрее и дальше вы уйдете, тем меньше шансов, что животное решит ухОдить вас. Впрочем, из благодарности животное может избавить вас от ухода за ним, спровоцировав ваш уход (в мир иной, в булочную за хлебушком лет на пятнадцать или к самой страшной из своих знакомых нелис).
15. Задержать лиса – невозможно. Лиса можно только притормозить. Продвинутый лис вполне эффективно тормозит без посторонней помощи. ТормоZzzит. И балдеет. ТормоZzzит. И балдеет))
16. Лис относится к псовым. Но не к борзым, а к бОрзым. Борзеет лис по весне, по осени и понарошку. Тогда у него начинается гон, и он гонит. Сначала всех взашей, и далее – просто так, в одиночку и для собственного удовольствия. (с)
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Мне нравится, как он улыбается. Не усмехается, а улыбается - открыто, радостно, чуть запрокинув голову, иногда прикусив губу. Мне нравится, как светятся тогда его черные глаза. Он очень красивый - с тобой. Мне страшно, когда ему больно. Страшно, когда он сидит, обняв плечи руками, и смотрит чуть исподлобья, когда его глаза чернеют, кажется, даже больше обычного, обугливаются от боли. Он очень страшный - без тебя.
Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
Наверное, я все-таки приду к выводу, что прыгать и танцевать на пока-еще-не-до-конца-вылечившейся ноге - нецелесообразно. Доигрываюсь в игрушку и выползаю, да. Благо карточка на метро и деньги на маршрутку вроде есть. Вроде.