Я погиб при Ити-но-Тани, И мне было семнадцать лет. (с) Ацумори
- Дедушка, - шепчет Манька, - а дай земляники?
Дед жмет внучкину руку и оборачивает ко мне запавшие, отчаянно сухие глаза. Я киваю сомнамбулой и беру со стола травянисто-зеленую плошку с земляникой – красной, сочной, там, около реки, полянка есть земляничная. Мы с Колькой там тоже землянику ели.
Дед подбирает ягоды дрожащими желтыми руками и подносит к манькиным губам – сама девчонка сесть уже не может. Вытягивает губы трубочкой, всасывает размякшую землянику, с натугой облизывает губы. В уголках все равно остается красное, и это пугает. А дед смотрит на нее, кивает головой и улыбается. Жалобно так улыбается, умоляюще, вроде как на чудо надеется.
Они долго уже такие – и дед, и Манька. Тяжело мне на них глядеть, хочется выть и на стенку лезть, только дом хрупкий, почти карточный – а ну как обвалится?
Манька угасает. Стаивает, мнется, как та земляника в пальцах, выцветает. Улыбка на бледных девчонкиных губах уже совсем смазанная. Ручки тонкие – она ведь даже не чувствует, как дед ее ладонь держит. И зрение у нее сдает. Только вкус и слух остались, все просит земляники и молока. Молока в доме хоть залейся, благо, корова есть. Манькина тезка, кстати.
А дед за последнюю неделю сдал совсем. От внучкиной постели не отходит, так и спит на колченогом табурете. Одеяльце ей поправляет. Жара под тридцать, а ей холодно. Руки у деда дрожат, кожа жуткого салатового цвета. И улыбается он. Все время. Мне, Маньке, стенкам деревянным, потолку. Ласково так, и жалобно, как будто поверить не может. Не знаю, наверное, он с ума сошел уже. Я бы тоже сошел.
А дома у меня работы тьма, там еще конь не валялся. И я не валялся, никто не валялся. И постель расстелена – я ведь так и выскочил, только одеться успел. А утюг я выключил?..
Смешно, наверное. Только вот мне что-то не смеется. Мне хочется обратно, на съемную квартиру, к расстеленной постели и утюгу, к компьютеру и работе. А еще там светлее, а здесь окон почти нет. На улицу-то я не выхожу, все с Манькой и дедом сижу. И пахнет здесь – болезнями и потом.
Я бы Маньку себе забрал, честное слово. Только вот поздно, ее уже никуда вести нельзя. Умирает девочка. Восемь лет всего.
Никуда я от них не уеду. Буду сидеть и документировать чужую смерть, потом напишу бестселлер и прославлюсь.
Колька, Колька, куда же ты делся-то?
Пропал мой детский друг, с год уже как.
Я ведь тоже отсюда, из деревни. С Колькой мы росли вместе, бегали, в траве валялись – солнце жарило, Колька был красный, смешной, улыбчивый. Кожа у него была до жути нежная, обгорал все время. До сих пор помню, как мы валялись на берегу речки, швырялись вниз камешками, а Колька смеялся. Вечер уже был, темнело. Мы валялись рядом, плечо к плечу, висками соприкасались. А потом Колька, все еще смеясь, толкнул меня на спину, уперся ладонями в мои плечи, тряхнул соломенными волосами, и сказал, что меня не отпустит. Меня тогда в жар бросило, хотя и не знал еще, почему. Мелкие мы были.
А ладони у Кольки все время в землянике пачкались.
На все том же берегу речки, все такой же летней ночкой, Колька меня уговаривал, жарким шепотом на ухо – «Ну чего ты, Вась, ну сдрейфил, что ли? Интересно же! Ну?!» - а я краснел, бледнел, и не имел никакой возможности отказать.
Колька был жаркий такой, гнулся под моими руками, таял. Мальчишка.
Потом я уехал в город – учиться. А по-хорошему – удрал я. Трусливо. А когда Колька приехал, мы были уже здоровенными двадцатилетними лбами, и про ту ночь на берегу деревенской речки вспоминать не стали.
Колька женился. Дочка у него родилась, чудесная, с отцовскими соломенными волосами и шальной улыбкой. Он привозил ее в город, в зоопарк. Жену дома оставил, и мне все время казалось, что ждет он от меня чего-то. Если и ждал – то зря, я же, скотина, нерешительный.
Жена от него ушла, три года назад, а дочку он не отдал. Сказал, сам воспитает. И воспитывал, напополам с дедом. Дочка совсем в отца пошла.
А десять с чем-то месяцев назад Колька уехал. Ничего не сказав, не спросившись, просто утром пропал. На станции его видели, уезжал куда-то, в город.
И теперь все, что от Кольки осталось – умирающий дед, деда Сережа, гонял нас в детстве с кухни, отбирал леденцы, и умирающая дочка, Манька. Смешная, улыбчивая, худая, вся в отца. Как будто вся из коленок и локтей. Я не врач, я не знаю толком, что с ней, вижу только, что поздно, уже совсем поздно.
Скоро они умрут. А я уеду обратно в город, и даже искать Кольку не буду. Пусть он, раз такая сволочь, сам узнает о том, что один остался.
Я смотрю в окно – за окном рдеет небо над лесом, какой кровавый закат. Манька засыпает, дед тоже носом клюет. На белом столе - плошка с земляникой, размякшей совсем. А я чувствую себя последней скотиной, потому что вспоминаю Колькины веснушки и обгорелый нос.
И ладони, вымазанные в землянике.
Дед жмет внучкину руку и оборачивает ко мне запавшие, отчаянно сухие глаза. Я киваю сомнамбулой и беру со стола травянисто-зеленую плошку с земляникой – красной, сочной, там, около реки, полянка есть земляничная. Мы с Колькой там тоже землянику ели.
Дед подбирает ягоды дрожащими желтыми руками и подносит к манькиным губам – сама девчонка сесть уже не может. Вытягивает губы трубочкой, всасывает размякшую землянику, с натугой облизывает губы. В уголках все равно остается красное, и это пугает. А дед смотрит на нее, кивает головой и улыбается. Жалобно так улыбается, умоляюще, вроде как на чудо надеется.
Они долго уже такие – и дед, и Манька. Тяжело мне на них глядеть, хочется выть и на стенку лезть, только дом хрупкий, почти карточный – а ну как обвалится?
Манька угасает. Стаивает, мнется, как та земляника в пальцах, выцветает. Улыбка на бледных девчонкиных губах уже совсем смазанная. Ручки тонкие – она ведь даже не чувствует, как дед ее ладонь держит. И зрение у нее сдает. Только вкус и слух остались, все просит земляники и молока. Молока в доме хоть залейся, благо, корова есть. Манькина тезка, кстати.
А дед за последнюю неделю сдал совсем. От внучкиной постели не отходит, так и спит на колченогом табурете. Одеяльце ей поправляет. Жара под тридцать, а ей холодно. Руки у деда дрожат, кожа жуткого салатового цвета. И улыбается он. Все время. Мне, Маньке, стенкам деревянным, потолку. Ласково так, и жалобно, как будто поверить не может. Не знаю, наверное, он с ума сошел уже. Я бы тоже сошел.
А дома у меня работы тьма, там еще конь не валялся. И я не валялся, никто не валялся. И постель расстелена – я ведь так и выскочил, только одеться успел. А утюг я выключил?..
Смешно, наверное. Только вот мне что-то не смеется. Мне хочется обратно, на съемную квартиру, к расстеленной постели и утюгу, к компьютеру и работе. А еще там светлее, а здесь окон почти нет. На улицу-то я не выхожу, все с Манькой и дедом сижу. И пахнет здесь – болезнями и потом.
Я бы Маньку себе забрал, честное слово. Только вот поздно, ее уже никуда вести нельзя. Умирает девочка. Восемь лет всего.
Никуда я от них не уеду. Буду сидеть и документировать чужую смерть, потом напишу бестселлер и прославлюсь.
Колька, Колька, куда же ты делся-то?
Пропал мой детский друг, с год уже как.
Я ведь тоже отсюда, из деревни. С Колькой мы росли вместе, бегали, в траве валялись – солнце жарило, Колька был красный, смешной, улыбчивый. Кожа у него была до жути нежная, обгорал все время. До сих пор помню, как мы валялись на берегу речки, швырялись вниз камешками, а Колька смеялся. Вечер уже был, темнело. Мы валялись рядом, плечо к плечу, висками соприкасались. А потом Колька, все еще смеясь, толкнул меня на спину, уперся ладонями в мои плечи, тряхнул соломенными волосами, и сказал, что меня не отпустит. Меня тогда в жар бросило, хотя и не знал еще, почему. Мелкие мы были.
А ладони у Кольки все время в землянике пачкались.
На все том же берегу речки, все такой же летней ночкой, Колька меня уговаривал, жарким шепотом на ухо – «Ну чего ты, Вась, ну сдрейфил, что ли? Интересно же! Ну?!» - а я краснел, бледнел, и не имел никакой возможности отказать.
Колька был жаркий такой, гнулся под моими руками, таял. Мальчишка.
Потом я уехал в город – учиться. А по-хорошему – удрал я. Трусливо. А когда Колька приехал, мы были уже здоровенными двадцатилетними лбами, и про ту ночь на берегу деревенской речки вспоминать не стали.
Колька женился. Дочка у него родилась, чудесная, с отцовскими соломенными волосами и шальной улыбкой. Он привозил ее в город, в зоопарк. Жену дома оставил, и мне все время казалось, что ждет он от меня чего-то. Если и ждал – то зря, я же, скотина, нерешительный.
Жена от него ушла, три года назад, а дочку он не отдал. Сказал, сам воспитает. И воспитывал, напополам с дедом. Дочка совсем в отца пошла.
А десять с чем-то месяцев назад Колька уехал. Ничего не сказав, не спросившись, просто утром пропал. На станции его видели, уезжал куда-то, в город.
И теперь все, что от Кольки осталось – умирающий дед, деда Сережа, гонял нас в детстве с кухни, отбирал леденцы, и умирающая дочка, Манька. Смешная, улыбчивая, худая, вся в отца. Как будто вся из коленок и локтей. Я не врач, я не знаю толком, что с ней, вижу только, что поздно, уже совсем поздно.
Скоро они умрут. А я уеду обратно в город, и даже искать Кольку не буду. Пусть он, раз такая сволочь, сам узнает о том, что один остался.
Я смотрю в окно – за окном рдеет небо над лесом, какой кровавый закат. Манька засыпает, дед тоже носом клюет. На белом столе - плошка с земляникой, размякшей совсем. А я чувствую себя последней скотиной, потому что вспоминаю Колькины веснушки и обгорелый нос.
И ладони, вымазанные в землянике.