Выходя замуж, женщина становилась полностью бесправной в финансовом плане. Она не могла распоряжаться своим имуществом, доставшимся ей в наследство или приобретенным на ее средства. Она не имела права получать свой заработок. Супруг мог явиться к прямому работодателю жены и потребовать, чтобы все заработанные ею деньги выдавали ему лично в руки. Оспаривать это требование в суде было бесполезно. Законы Англии того времени защищали права мужчин. читать дальшеИзвестны случаи, когда женщина успешно организовала свое дело, но после смерти мужа вся собственность (ее, между прочим, собственность) перешла по завещанию родственникам супруга (или его любовнице / внебрачным детям). Налаженное дело переходило в руки людей, совершенно не причастных к его созданию. Сама вдова оказывалась в нищете. Единственной отдушиной в этой финансовой кабале был закон, по которому женщина не отвечала за свои долги. Так как она существо финансово бесправное, ответственным за ее покупки оставался муж. Некоторые дамы использовали этот факт в качестве мести своим супругам. Покупали дорогие платья, украшения, а за расчетом отправляли к мужу. Счета иногда были настолько велики, что могли просто разорить человека. Законы о праве женщин распоряжаться своим доходом и своей собственностью начали принимать только в конце XIX века – в 1870, 1882 годах. отсюда В 1882 году парламент Великобритании принял закон о собственности замужних женщин, так называемый Married Women's Property Act. Это стало одним из самых важных событий в истории викторианского общества; согласно парламентскому акту, жена окончательно объявлялась самостоятельным субъектом имущественного права, а не «женщиной, находившейся под покровительством мужа, или барона, или лорда», как до этого гласил common law. Супруга могла теперь беспрепятственно распоряжаться своей собственностью, иметь ее отдельно от мужа, получать и оставлять сепаратное наследство. За 12 лет до этого, в 1870-м, парламент принял закон с таким же названием, где утверждалось право женщин получать и владеть наследством отдельно, находясь в состоянии замужества. Более того, закон утверждал их право распоряжаться заработанными собственноручно средствами (или доходом от своих вложений и так далее), а не передавать их в собственность супруга. На самом деле именно это положение, в более общем виде, и было положено в основу закона 1882 года. Акт 1870-го вызвал довольно сильную критику как непоследовательный, полный противоречий, дающий возможность мужу все-таки наложить лапу на все имущество жены. Тем не менее можно с уверенностью утверждать, что в последней трети XIX века был нанесен удар, кажется, по самой вопиющей гендерной несправедливости Нового времени – в том, что касается собственности, этого столпа буржуазного порядка. Впрочем, британцы давно уже выработали способы обходить несправедливые установления архаичного common law; к примеру, отец семейства мог специально оговаривать долю наследства, которое отойдет незамужним пока дочерям в случае его смерти. Получалось, что даже если, потеряв супруга, его жена решит связать свою жизнь с другим мужчиной, то последний не получит в свое полное распоряжение всех средств, которые покойный оставил своим детям. Он может только распоряжаться доходами с них (если эти средства вложены в ценные бумаги или просто находятся в банке) до замужества падчериц (или до их 21-летия), что логично и даже отчасти честно: отчим должен же обеспечить пропитание и качество жизни девушек, а это немало стоит! Тут возникал вопрос о том, куда денутся средства и имущество покойного отца, когда его дочь наконец-то выйдет замуж и обретет собственный дом, – и вот здесь должны были помочь парламентские акты 1870-го и 1882 годов. Пока же, если наследницы оставались не замужем, отмечает Эми Луиз Эриксон в книге «Женщины и собственность в Англии раннего модерна», они имели статус «одиноких женщин» (feme sole), получали полный контроль над своей собственностью и распоряжались ею самостоятельно – либо с помощью опекуна, если таковой назначен. Естественно, выделяя специальную «дочернюю» долю наследства, родители (прежде всего отцы) назначали опекунов заранее: мало ли на что эти несмышленые девушки будут швырять с таким трудом заработанные (или накопленные) капиталы. Через шесть лет после принятия Married Women's Property Act в английском графстве Суррей произошла странная история. Владелец поместья Сток-Морен – удалившийся от дел доктор Гримсби Ройлотт – был найден мертвым в собственной комнате. Расследование назвало в качестве причины смерти укус ядовитой индийской змеи, которую Ройлотт держал в сейфе. Наличие столь смертоносного существа в обычном английском доме в данном случае мало кого удивило: Ройлотт долгие годы провел в Калькутте, откуда вывез множество странных предметов и даже животных. По его поместью бегали гиена и павиан. Жившая в том же доме падчерица доктора Ройлотта Эллен Стонер также не была чужда колониальной экзотике: дочь генерал-майора британской бенгальской артиллерии, она, наверняка, провела детство в Индии. Дело о смерти Ройлотта закрыли, а вскоре Эллен Стонер вышла замуж за Перси Эрмитеджа из Крэнуотера. Впрочем, нервная система молодой женщины была так потрясена произошедшей трагедией – и случившейся за два года до этого странной смертью ее сестры-близнеца Джулии, – что Эллен скончалась несколько лет спустя после трагического происшествия с отчимом. Один из тех, кто был вовлечен в дела семейства Ройлотт-Стонер – коллега Гримсби Ройлотта по врачебной профессии мистер Ватсон, – позже описал это дело, а в феврале 1892 года отставной шотландский врач Артур Конан Дойл опубликовал историю под своим именем в журнале «Strand Magazine». Рассказ назывался «The Adventure of the Speckled Band» (в русском переводе «Пестрая лента». В том же "Strand Magazine" были напечатаны и два других рассказа Конан Дойла "A Case of Identity" (русский перевод «Установление личности», и "The Adventure of the Copper Beeches" ("Медные буки"), о несчастных дочерях/падчерийах, которых не пускают замуж, чтобы не потерять их денег, и о фальшивых персонах. Все три рассказа написаны Конан Дойлом примерно в одно время 1890 / 92 г., и имеют примерно один и тот же социально-экономический сюжет с похожими подтекстами. Если говорить попросту, перед нами драма позднего викторианства, не желающего осознавать себя модерном, не принимающего "современности", отчаянно пытающегося – угрозами, зловещими трюками, инцестом, убийством – сохранить для себя ренту, возможность продлить существование в настоящем своем виде, без изменений. Но так или иначе, после Married Women's Property Act 1882 года многие женщины смогли вздохнуть с облегчением, а дочери и падчерицы — спокойно выходить замуж. отсюда

Лук по-испански называется cebolla, а по-белорусски цыбуля. Связаны ли эти слова?

Да, они восходят к общему источнику — латинскому названию лука, широко распространившемуся в языках Европы. У отца детишек куча, прямо-таки.

Начнем с истока. На латыни лук назывался cepa, был популярен уменьшительный вариант слова — cepulla 'луковка'.

В романских языках латинское cepa превратилось в румынское ceapă, арумынское tseapã, каталонское ceba, окситанское ceba — все в значении 'лук', а также французское cive, обозначающее разновидность лука, которое мы называем шнитт-лук. Французское слово cive было заимствовано в английский, где превратилось в chive 'шнитт-лук'. Румынское ceapă было заимствовано в албанское qepë 'лук'

Во многих случаях уменьшительный вариант слова стал более популярным и вытеснил простое название (это нередкая история для народной латыни и возникших из нее романских языков). Поэтому к латинскому cepulla восходит больше названий лука, чем к cepa. Среди них итальянское cipolla (откуда имя Чиполлино), галисийское cebola, португальское cebola, испанское cebolla, ладино sevoya, сардинское chibudda, ретороманское tschagula, tschaguola, tschavola, фриульское civole, cevole, далматинское capula, франкопровансальское ceôla. Иногда значение слов-потомков немного меняется. Во французском ciboule 'лук-батун', в окситанском cebola 'лук-шалот', во франкопровансальском cevôla 'зеленый лук, шалот'.

Из латыни название лука заимствовали (напрямую или через посредство друг друга) и нероманские языки: чешское cibule, словацкое cibuľa, кашубское cebula, словенское čebula, польское cebula, белорусское цыбуля, украинское цибуля, латышское sīpols, эстонское sibul, финское sipuli, водское sipuli, баскское tipula, древневерхненемецкое zwibollo, немецкое Zwiebel, западнофризское sipel, идиш tsibele, люксембургское Zwiwwel.

Более того, из испанского и португальского языков это слово распространилось далеко за пределы Европы: тагальское sibuyas, кечуа siwulla, гуарани sevói, себуанское sibuyas, бикольское sebolyas, чаваканское cebollas, малаялам savāḷa, волоф soble, кабо-вердианский креол sabóla. rousseau.livejournal.com/592737.html

Браки между родственниками. Хотя брак между двоюродными братьями и сестрами сегодня запрещен законами многих штатов США и канонами Католической Церкви, такие браки были разрешены в Англии в течение сотен лет, начиная с правления Генриха VIII, разорвавшего связи с Римом. Список родственников, которым нельзя было вступать в брак между собой, был изложен в Законе о браке 1540 г. и оставался в силе во времена Джейн Остин. По этому закону двоюродным братьям и сестрам не было запрещено вступать в брак друг с другом (например, король Георг IV и королева Каролина были двоюродными братом и сестрой). читать дальшеМысли о возможном браке такого рода возникали у сэра Томаса Бертрама, когда он размышлял о том, насколько разумно взять на себя заботу о своей племяннице Фанни Прайс в романе "Мэнсфилд-парк": «Он думал о своих четверых детях — особенно о двух своих сыновьях — о возможности возникновения любви между ними и кузиной и т. д.». В конце концов, сэр Томас остался вполне доволен тем, что Фанни Прайс стала его невесткой. Конечно, это такой значительный брак, который объединил бы два больших состояния, как тот, который планировала леди Кэтрин Де Бёр для своей дочери и племянника, но Фанни привнесла в семью ясное понимание добра и зла, очень ценное качество, особенно после того, как была разоблачена моральная несостоятельность блестящих незнакомцев, Генри и Мэри Кроуфордов, а также собственной дочери сэра Томаса. Браки между братьями и сестрами, конечно же, были запрещены Законом о браке. Тот же запрет распространялся на шуринов и невесток: мужчина не мог жениться на сестре своей умершей жены, а женщина не могла выйти замуж за брата своего умершего мужа. Такие браки находились в пределах запрещенных степеней родства и могли быть признаны недействительными. Различие между недействительными и спорными браками имеет важное значение. Недействительные браки считались незаконными, и любые дети, рожденные в них, были незаконнорожденными. Спорные браки, с другой стороны, были действительными браками до тех пор, пока не аннулировались. Если такой брак аннулировался, любые дети, рожденные в нем, становились незаконнорожденными и не могли стать законными наследниками. Спорный брак не мог быть аннулирован после смерти одного из супругов, поэтому никто из жадных родственников, надеющихся захватить наследство, не мог оспорить такой брак после смерти одного или обоих супругов с целью присвоить наследство оставшегося в живых супруга или детей. Но пока супруги были живы, их брак мог быть аннулирован. Для решения проблемы неопределенного статуса детей, рожденных от лиц, состоящих в аннулируемом браке, Закон о браке 1835 г. признавал действительными браки в пределах запрещенных степеней родства, которые имели место до 1835 г. и не были аннулированы, однако любые такие браки, заключенные после принятия Закона, могли быть признаны недействительными. Закон о браке 1835 года не мог быть применен для признания недействительным брака брата Джейн Остин Чарльза с сестрой его покойной жены, который был заключен в 1820 году. Но брак племянницы Джейн Остин Луизы Найт с лордом Джорджем Хиллом, мужем ее покойной сестры, состоявшийся в мае 1847 года, мог быть признан недействительным, потому что был заключен после 1835 года. Пытаясь избежать таких последствий, Луиза Найт и Джордж Хилл отправились в Данию, чтобы пожениться. Многие пары поступали именно так, что позже привело к публичному расследованию «состояния и действия закона о браке в отношении запрещенных степеней родства и браков, заключенных за границей или в британских колониях», которое включало и изучение брака Луизы Найт и лорда Джорджа Хилла, в ноябре 1847 г. В 1861 году Палата лордов вынесла эпохальное постановление о действительности браков в пределах запрещенных степеней родства, которые заключались за границей. Дело, рассматриваемое Палатой лордов, касалось прежде всего брака, заключенного в 1850 году между Уильямом Бруком и сестрой его покойной жены Эмили Армитидж. Пара жила в Англии, но, как и родственники Джейн Остин, они заключили брак в Дании с целью обойти британский закон о браке. Палата лордов постановила, что Закон о браке 1835 г. применяется ко всем британским подданным, даже к тем, кто во время заключения брака временно находился за границей. Следовательно, брак Брука и Армитидж был недействителен (как, предположительно, и брак Найт и Хилла). Горячие дебаты о браках мужчин с сестрами умерших жен продолжались в парламенте до 1907 года, когда наконец был принят закон, разрешающий такие браки. Во всяком случае, во времена Джейн Остин брак с сестрой умершей жены или братом умершего мужа мог быть аннулирован. Если бы Джон Найтли в романе "Эмма" овдовел, он не смог бы вступить в действительный брак с Эммой, которая по закону являлась его сестрой. Точно так же Джордж Найтли не мог бы жениться на Изабелле на законных основаниях, если бы она пережила своего мужа. Но хотя у Эммы и мистера Найтли есть общая сестра Изабелла и общий брат Джон Найтли, сами они по закону не являются братом и сестрой. Эмма говорит мистеру Найтли на балу: «Вы показали, что прекрасно танцуете, — и, знаете, не настолько мы с вами брат с сестрою, чтобы это противоречило приличиям.» Они, конечно, в некотором смысле родственники, но не юридически и не в пределах запрещенных степеней. Из слов Эммы мы можем предположить, что она изначально ошибочно рассматривала мистера Найтли в качестве брата. Эта ошибка объясняет ее медлительность в осознании своих чувств к нему. отсюда

Как был устроен дом обычного обывателя среднего класса? Сначала посетителю открывается крошечный палисадник с дорожкой, выложенной мелкой ровной плиткой, ведущей к двух-трехэтажному дому с окнами, выступавшими эркером на фасаде. Открыв дверь, гость оказывается в узком холле — передней. Налево и направо располагаются с одной стороны передняя комната — гостиная, а за ней жилая, с другой же — кабинет и столовая. Кухня и подсобные помещения находятся в подвальном этаже. Стены при входе на две трети высоты от пола покрашены с помощью трафарета простым узором, а выше — бордюр, начиная от которого до потолка клеились полосатые обои. Как правило, пол в холле выкладывался плиткой: При входе ставились высокое зеркало с полочкой для свечи и подставками для мокрых зонтов, стоячая вешалка для шляп и шкаф для верхней одежды. читать дальшеГостиная являлась показателем статуса и материальных возможностей обитателей. Здесь выставлялась лучшая мебель и сохранялся идеальный порядок на случай, если кто-нибудь придет. Здесь стояли софа, оттоманка или тахта, стулья с высокими спинками, различные кресла, несколько небольших столиков для написания писем, для шитья и вышивки, для чая, для подсвечников и всяких мелочей, бюро, экраны для камина, этажерки и т.д. В центре неизменно воцарялся круглый стол, за которым подавали ужин гостям, если не было столовой. С помощью красивых узорных ширм комната часто делилась на несколько функциональных частей. За ними же хозяйка могла сменить туалет с помощью горничной и в присутствии гостьи, если решила направиться куда-нибудь вместе с ней. Кресла были всевозможных форм и размеров: с низкими спинкими, высокими, с длинными, вытянутыми сиденьями и короткими, чтобы только присесть, полулежачие и строгие. Для джентльменов и леди предназначались разные кресла. Мужские — более глубокие с широкими подлокотниками, дамские — более вертикальные с крошечными ручками, а то и без них, отвечавшие требованиям моды, когда кринолиновые юбки в середине XIX столетия эпидемией охватили всю Британию. Еще один критерий для выбора мебели — это ее добротность, ведь дом вместе с его содержимым переходил позже к детям или внукам, и все те же бюро, столы, серванты, книжные шкафы часто использовались несколькими поколениями, менявшими только обивку на стульях и креслах. Однако те, кто не мог себе позволить купить дорогую, респектабельную мебель, иногда покупали подделки, подражавшие модному стилю. Например, фанера морилась под красное дерево, пропитанная специальным составом ситцевая обивка для диванов выдавалась за шелк, лакированная бумага с разводами имитировала мрамор. В 1851 году вышло даже несколько статей под названием «Фанерная эпоха!». Стремление к добропорядочности порою доходило до абсурда. Вот как описывал одну из гостиных своих хозяев американский гость: «Одна из комнат была вся в драпировках, даже цветочные вазы, лампы, часы на стенах, ножки пианино и столов. Где не было обернутой ткани, там были банты. Единственная вещь в комнате, которая не постаралась одеться, — была каминная кочерга, и в контрасте со всеми остальными вещами действительно выглядела голой!» Конечно, это было мнение со стороны, но и англичане говорили о том же. «Мое самое яркое воспоминание детства, — писал в своих мемуарах один из викторианцев, — было то, что отовсюду что-то свешивалось, все было обернуто или задрапировано. Там был муслин-кисея вокруг кронштейна, на котором крепилась газовая лампа, то же вокруг зеркала, бахрома вдоль каминной полки». Еще одной характеристикой викторианской гостиной являлось то, что она была заполнена всевозможными красивыми безделушками, висевшими на стенах стоявшими на полочках, этажерках, столиках. Они были своего рода показателем достатка, так как в первой половине XIX века многие вещи все еще изготавливались вручную и стоили дорого. Если пространство не заполнялось, то это означало, что у хозяев не было на это средств. И таким же показателем благосостояния являлось пианино, покрытое саржей, бархатом или фетром. Если дом нуждался в ремонте, то основные силы и средства направлялись именно на гостиную, и порой на остальных комнатах вынуждены были экономить, не очень заботясь о качестве материала, ведь в спальни и на кухню гости никогда не заходили. Хозяева дома готовы были мириться с некоторым дискомфортом во имя общественного мнения, от которого зависели и круг общения, и знакомство с нужными людьми. Вся жизнь в викторианский период строилась во имя общественного мнения и ради него. Даже мебель в гостиную покупалась не ради удобства и комфорта жителей, а для оценки посетителями. По той же причине и размер гостиной подчас был непропорционален спальням. Все жилые помещения в доме приносились в жертву передней комнате, по размеру которой гости могли подумать, что весь дом в целом гораздо больше, чем он был на самом деле. Жилая комната, если таковая имелась в доме, являлась местом, где хозяйка проводила больше всего времени. Она являлась одновременно и частной стороной публичной жизни, и публичной стороной жизни частной. И если жесткие правила диктовали, что в гостиной не место домашним тапочкам и сигарам, то в жилой комнате домашние могли расслабиться и находиться в удобной одежде, а глава семьи мог раскурить там трубку. Обычно эта комната располагалась за гостиной, в задней части дома, и здесь по вечерам отдыхала вся семья. Дома отапливались с помощью каминов, предусмотренных в каждой комнате. Их квадратные углубления в стене оформлялись либо красивой чугунной рамой с керамическими вставками, либо узорчатой плиткой. Над каминной полкой вешалось овальное зеркало, ставились подсвечники или скульптурки. По обе стороны от камина в стенах делались углубления для полочек, куда в зависимости от назначения комнаты ставились тома книг, дорогая посуда или дешевые безделушки. Эркерные окна гостиной, выступавшие красивым полукругом, в верхней части украшались цветным стеклом. На ночь они закрывались внутренними ставнями. Под подоконниками устраивали сиденья, повторявшие форму эркера, где любили читать, поглядывая, что делается на улице. Пол настилался деревянный, крашеный, и в семьях с достатком на него клали ковер. Около камина пол выкладывался плиткой для пожаробезопасности, а перед камином ставился экран. По краям потолка шел рельефный бордюр, в центре над люстрой находилась узорчатая розетка. Потолки были высокие, а средний размер комнат в городском доме не превышал 15—18 квадратных метров. Напротив входной двери в дом обычно находилась лестница с балюстрадой, ведущая на второй этаж в личные покои. Там размещались спальни и детские комнаты. Ванная комната, если таковая имелась в доме, располагалась на втором этаже рядом со спальнями, если ее не было, то горячая вода в цинковые купальни, ставившиеся рядом с камином, носилась из кухни. В первой половине XIX века еще не был изобретен смывной клозет, и поэтому земляной туалет устраивался в самой дальней части дома, а то и отдельно от него во дворе. При этом члены семьи прибегали к услугам ночных горшков, по очереди опорожняемых служанкой несколько раз за день. Из задних спален открывался вид на небольшой садик с подстриженной травкой, где все члены семьи любили посидеть в погожий день, и на двор, где находились все хозяйственные пристройки, такие как каретный сарай, амбары. Пяти–шестиметровая каморка горничной ютилась в пролете лестницы или на чердаке, а комнатка кухарки размещалась рядом с кухней. Если хозяева имели собственный выезд, то они либо строили конюшню во дворе, либо держали лошадей в общественной конюшне, где для каждого дома, расположенного на данной улице, сдавались места для карет и стойла. Кучер и конюх обычно жили в верхних комнатах над конюшней, являясь в своем роде и охраной для домочадцев. В начале викторианской эпохи большинство домов еще освещались с помощью свечей, хотя газ уже был проведен на многие улицы Лондона. Дома, где проживали молодые обеспеченные семьи, охотно переходили на газовое освещение, но люди постарше относились к нему опасливо, боясь, что он взорвется или слуги отравят их ночью. И на кухнях долгое время еще предпочитали разжигать печи углем. Даже в самом конце XIX века еще можно было встретить дома, хозяева которых отказались проводить у себя газ. Так выглядело жилище среднего класса, где одна семья, занимавшая такое строение, могла позволить себе иметь одну или нескольких служанок. Комнатные ширмы читать дальшеКомнатные ширмы использовались в домах со времен средневековья для защиты от сквозняков. Часто ими перегораживали длинные коридоры, чтобы не позволять сквознякам проникать слишком близко к отапливаемой части комнаты. Они также могли служить защитой от яркого солнца летними вечерами в комнатах, выходящих окнами на запад. Декоративные ширмы на ножках, красивое дополнение к любой комнате, также выполняли важную функцию в 18 веке: высокие тонкие ширмы защищали лица людей от прямого тепла каминного огня. В 17 и 18 веках и мужчины, и женщины использовали макияж, чтобы скрыть несовершенства кожи. (Говорили, что еще до того, как ему исполнилось пятьдесят, лицо принца-регента приобрело восковой медный цвет из-за чрезмерного использования макияжа.) Косметический препарат, который использовали для сокрытия следов от оспы, имел плотную консистенцию и состоял из воска и свинцовых белил. Свинец был токсичен, особенно в нагретом состоянии, поэтому тепло от камина могло быть опасным для жизни. Экран-стойка защищал лицо от сильного жара, предотвращал плавление воска и взаимодействие косметики с кожей. Экраны на ножках были оснащены раздвижными панелями, которые можно было при необходимости увеличивать или уменьшать. Самые ранние варианты были плетеными, но позже их заменили красивые вышитые панно, которые могли быть самых разных форм и размеров: овальные, сердцевидные, прямоугольные и т. д. отсюда